Сегодня Леониду Енгибарову исполнилось бы 78 лет

Леонид Георгиевич Енгибаров родился в Москве 15 марта 1935 года. Его отец был шеф-поваром, а мать – домохозяйкой. После окончания школы Енгибаров учился в институте рыбного хозяйства, институте физкультуры, успешно занимался боксом (имел 1-й разряд).

В 1955 году он поступил на отделение клоунады в Государственное училище циркового искусства и в 1959 году окончил его. Цирковую работу Енгибаров начал в Ереване. И уже сразу проявилась его индивидуальность, отличавшая его от других клоунов. Он заставлял зрителя не только смеяться, но размышлять и даже плакать. «Клоун с осенью в сердце» – таким прозвищем наградили Енгибарова. Его стиль можно по праву назвать поэтической клоунадой. В нем был тонкий лиризм, было чувство.

С 1956 года он стал сниматься в кино, сначала в небольших эпизодах, а в 1962 году сыграл самого себя в фильме «Путь на арену». В конце 1960-х годов ему во всем сопутствует успех. Он снялся в фильмах «Айболит-66», «Печки-лавочки», «Тени забытых предков».

Он писал прозу, которая публиковалась в центральных журналах. Выступал на эстраде с пантомимами. Гастролировал по Советскому Союзу и другим странам. Енгибарова считали лучшим цирковым артистом - он выиграл первую премию на международном конкурсе клоунов в Праге.

25 июля 1972 года Леонид Георгиевич Енгибаров умер в Москве от разрыва сердца. Ему было всего 37 лет.

Ниже приводится стихотворение Владимира Высоцкого, посвященное Енгибарову.

Шут был вор: он воровал минуты —
Грустные минуты, тут и там, —
Грим, парик, другие атрибуты
Этот шут дарил другим шутам.

В светлом цирке между номерами
Незаметно, тихо, налегке
Появлялся клоун между нами
Иногда в дурацком колпаке.

Зритель наш шутами избалован —
Жаждет смеха он, тряхнув мошной,
И кричит: “Да разве это клоун!
Если клоун — должен быть смешной!”

Вот и мы... Пока мы вслух ворчали:
“Вышел на арену, так смеши!” —
Он у нас тем временем печали
Вынимал тихонько из души.

Мы опять в сомненье — век двадцатый:
Цирк у нас, конечно, мировой, —
Клоун, правда, слишком мрачноватый —
Невеселый клоун, не живой.

Ну а он, как будто в воду канув,
Вдруг при свете, нагло, в две руки
Крал тоску из внутренних карманов
Наших душ, одетых в пиджаки.

Мы потом смеялись обалдело,
Хлопали, ладони раздробя.
Он смешного ничего не делал —
Горе наше брал он на себя.

Только — балагуря, тараторя, —
Все грустнее становился мим:
Потому что груз чужого горя
По привычке он считал своим.

Тяжелы печали, ощутимы —
Шут сгибался в световом кольце, —
Делались все горше пантомимы,
И морщины глубже на лице.

Но тревоги наши и невзгоды
Он горстями выгребал из нас —
Будто обезболивал нам роды, —
А себе - защиты не припас.

Мы теперь без боли хохотали,
Весело по нашим временам:
Ах, как нас прекрасно обокрали —
Взяли то, что так мешало нам!

Время! И, разбив себе колени,
Уходил он, думая свое.
Рыжий воцарился на арене,
Да и за пределами ее.

Злое наше вынес добрый гений
За кулисы — вот нам и смешно.
Вдруг — весь рой украденных мгновений
В нем сосредоточился в одно.

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.
Барабана дробь — и тишина...
Слишком много он взвалил на плечи
Нашего — и сломана спина.

Зрители — и люди между ними —
Думали: вот пьяница упал...
Шут в своей последней пантомиме
Заигрался — и переиграл.

Он застыл — не где-то, не за морем —
Возле нас, как бы прилег, устав, —
Первый клоун захлебнулся горем,
Просто сил своих не рассчитав.

Я шагал вперед неукротимо,
Но успев склониться перед ним.
Этот трюк — уже не пантомима:
Смерть была — царица пантомим!

Этот вор, с коленей срезав путы,
По ночам не угонял коней.
Умер шут. Он воровал минуты —
Грустные минуты у людей.

Многие из нас бахвальства ради
Не давались: проживем и так!
Шут тогда подкрадывался сзади
Тихо и бесшумно — на руках...

Сгинул, канул он — как ветер сдунул!
Или это шутка чудака?..
Только я колпак ему — придумал, —
Этот клоун был без колпака.

1972 г.