Южные врата, намазанные мёдом

Иногда кажется, что по-настоящему понять историю можно только в заброшенных, покинутых всеми местах — там, где давно не ступала нога человека, где не осталось ни голосов, ни шагов.  Лишь ветер да бродячие собаки иногда заглядывают туда. Там, где остались только следы, запахи, бумаги, пыль и тишина, в которой всё ещё звучит прошлое.

В конце февраля 2018 года я оказалась на самом краю Армении — в городе Мегри, на южной границе, где страны сталкиваются плечами: здесь заканчивается Армения и начинается иранская граница, и рядом — Азербайджан. Но меня интересовала не политика. Я искала станцию. Не ту, где ждут маршрутку или автобус, а настоящую железнодорожную станцию, которая пережила войну, распад страны, разлом эпох — и осталась молчаливым памятником всем этим процессам.

Мегри — на первый взгляд маленький, почти забытый городок с древней историей, привыкший к тяжёлым иранским большегрузам, которые разбивают латанный-перелатанный асфальт под своими колёсами. Здесь даже гостиниц — раз, два и обчёлся. Водители и редкие туристы чаще останавливаются в Агараке — небольшом приграничном городке неподалёку.

На скале возвышается древняя крепость — с X века, свидетель многовековой истории. Здесь же находятся армянские храмы с необычной яркой росписью внутри, с видимым персидским влиянием.

Но если вслушаться внимательнее, Мегри оказывается узловой точкой — пульсирующим нервом на пересечении трёх государств, трёх историй, трёх конфликтов:

Армения, Азербайджан, Иран.

Граница, коридор, тупик.

И при этом — название у него нежное, почти сказочное:

Мегри — с армянского значит «мёд».

Мёд с послевкусием свинца, пыли, крови.

Мёд, который липнет к памяти, но горчит.

Хотя... это всё — моя философия.

Мёд там действительно вкусный. А ещё — отменный гранат.

Я шла к станции «Мегри» по узкой, пыльной и каменистой дороге с редкими островками старого, ещё советского, потрескавшегося асфальта. По обе стороны — колючий кустарник и сухие прошлогодние стебли. На деревьях уже пробивалась первая зелень, а миндаль цвёл буйно — даже чересчур пышно, почти неуместно на фоне этой разрухи. Проснулись и змеи — лениво пересекали тропу, греясь на камнях. Солнце припекало по-весеннему, но ветер оставался резким и холодным: в горах всё ещё лежал снег.

Станция «Мегри» не просто заброшена — её словно вычеркнули, как строчку из прошлого. Но здание всё ещё стоит — компактное, почти уютное, но с выбитыми окнами, кое-где заколоченными фанерой. На одном из окон — старая надпись: «Никто не забыт, ничто не забыто. 9 мая». Парадоксальная фраза — особенно здесь, среди полной тишины и забвения.

Скрипнула дверь — и вот я внутри. Сразу попадаешь в зал ожидания: прохладно, пыльно, пахнет сыростью и старым деревом. Стены облупились, пол покрыт слоем мусора и сухими листьями. Отсюда расходятся проходы в маленькие кабинеты. Вот — касса, с окошком. А чуть дальше, вероятно, кабинет начальника станции — дверь приоткрыта, будто он вышел всего на минуту... но не возвращался уже много лет.

Внутри пахнет холодом, сырой побелкой и чем-то древним — словно самой историей. Потолок осыпался, стены испещрены трещинами. По полу разбросаны бумаги: старые билеты, обрывки записок, рваные схемы и карты. Многие уже выцвели, но некоторые всё ещё можно прочитать. Я присела на корточки и начала собирать их — одну за другой, будто собирала кусочки чьей-то забытой жизни.

Голубой — военный билет.

Комбинированный билет розового цвета.

Зеленая квитанция на доплату.

План-график сортировочной станции — сложный, как кардиограмма на пике тахикардии.

Среди бумаг — тетрадка, исписанная аккуратным, мелким почерком на армянском языке. На страницах — рецепты: спас, толма, гата. Некоторые листы свернуты треугольниками, как в детстве — «секретики», а внутри — вырезанные цветочки из открыток, засушенные лепестки.

Наверное, эту тетрадку вела девочка — та, что мечтала однажды стать хорошей хозяйкой. Откуда она уезжала с этой станции? Возможно, в Баку — тогда это был вполне привычный маршрут.

Я закрыла глаза:

кто-то когда-то ждал здесь свой поезд,

листал эти страницы,

записывал любимые блюда,

выглядывал в окно, прислушиваясь, не гудит ли вдалеке поезд. 

Выжили ли они?

Осталось ли что-нибудь от той жизни —

кроме этой тетрадки, забытой на пыльном полу ушедшего времени?

Я нашла список работников станции. 29 человек. Начальник станции — Айрапетов Георгий Михайлович, 1928 года рождения, из Кировакана. Среди дежурных по станции — Кахраманов Салман Фарман-оглы, 1939 года рождения, из села Кушлах. Азербайджанец. И армяне — Оганесян Лорис, Саакян Оганес, Мартиросян Сос…

Армяне и азербайджанцы работали здесь, на границе, на краю света — вместе, даже в самые первые дни Карабахской войны и во время её разгорания. Последний поезд прошёл через Мегри в апреле 1992 года — словно закрывая целую эпоху. А потом пришла разруха: демонтаж рельсов, заброшенные пути, глухая тишина, которая теперь царит на станции.

Что они чувствовали в тот последний момент, когда провожали последний состав?

Как смотрели друг другу в глаза?

Может, пили чай с мёдом или кофе?

Прощались ли без слов, ощущая, что дорога назад уже невозможна?

Я вспомнила рассказ одного знакомого. Он говорил, что ещё в 1970-х, задолго до открытого конфликта, на другой железнодорожной ветке — между Ерасхом и Нахичеванью — поезд из Армении, следовавший в сторону Азербайджана, часто забрасывали камнями. Армяне не выходили из вагонов, даже когда стоянка была долгой. Предчувствие было уже тогда — глухое, неоформленное, гнетущее. В воздухе дрожала тревога: неуверенность, напряжение, неназванная ненависть.

Да, это предчувствие не возникло на пустом месте. Исторически Нахичевань входила в состав Армении — вплоть до 1921 года, когда большевики передали её Азербайджану. 16 марта 1921 года Советская Россия и Кемалистская Турция подписали Московский договор, согласно которому Нахичевань отошла под «протекторат» молодого, можно сказать, новорождённого Советского Азербайджана — созданного во многом усилиями Ленина и Сталина. До этого Нахичевань была частью Первой Республики Армения. 

Тогда же была фактически определена и судьба Нагорного Карабаха — региона, который исторически представлял собой объединение армянских княжеств, известных как пять меликств — Дизак, Гюлистан, Хачен, Варанда и Джраберд. В советский период он получил статус автономной области в составе Азербайджанской ССР. Собрали, оформили, приписали — одели «дитя» как могли. Только вот одежда не подходила по размеру. И с каждым годом она натягивалась всё болезненнее.

Все эти события, казалось бы, ушли вглубь истории, вросли в её плоть и покрылись пылью забвения. Но память у земли долгая. И старая железная дорога, тянувшаяся сквозь эти места, тоже помнила — каждый рельс, каждый шпальный гвоздь. Помнили и люди, даже если не всегда могли объяснить, откуда в них тревога, тяжесть, тоска. Это напоминало фантомную боль — как будто ампутированная конечность продолжает болеть.

У армян есть особое слово — «карот». Это не просто тоска. Это боль по утраченному — по местам, домам, голосам, по земле, которую приходилось терять и отвоёвывать снова и снова. Поколения прожили с этим чувством — и теперь оно передаётся дальше, вместе с семейными историями, фотографиями, пейзажами снов и даже ключами от утраченных домов.

Снаружи станции «Мегри» — странная, почти мифическая фигура: статуя девушки с одной рукой. Оставшаяся рука уверенно указывает вперёд. Куда? В какое будущее? В то, которого уже не будет?

Оторванная рука — как у античных статуй, как у Венеры Милосской. Только  это — советская армянка, идеализированная героиня своего времени: с развевающимися волосами, прямой спиной и жестом, зовущим за собой. «Товарищи, вперёд!» — будто бы говорит она.

Но вперёд — куда, если рельсы давно разобраны, поезда не ходят, а границы закрыты?

Рядом с ней — головной состав поезда, застыл на оставшихся, заржавевших рельсах. Тепловоз, словно замерший в вечности, молчит и смотрит вдаль, где когда-то продолжалась дорога. Он — немой свидетель ушедшей эпохи, остановившейся истории на границе трёх стран и множества судеб.

Потом мы с моими коллегами-журналистами поехали к заброшенному туннелю, что тянется вдоль границы в сторону Нахичевани. Шпалы сняты, рельсы исчезли, но запах креозота — остался. Он въелся в камень и землю, словно сама память о железной дороге, теперь уже никому не нужной, кроме прошлого.

Я, как внучка железнодорожника Василия — начальника маленькой станции в средней полосе России, и его жены Марии — весовщицы, хорошо помню этот запах креозота детства.

Наверное, именно поэтому меня охватило внезапное дежавю.

Словно я уже была здесь. Или должна была быть.

В голове всплыли картинки начала 90-х — тревожные, голодные, молчаливые.

Я снова — девочка, вместе с отцом у экрана телевизора, где говорят о Карабахе, о войне, о бегущих людях, о закрывающихся границах.

А теперь — я здесь. В этой тишине. В этой памяти.

В 2020 и 2023 годах армянский мир изменился навсегда. Армяне похоронили несколько поколений своих молодых — вынужденно оставили могилы детей в Нагорном Карабахе. Регион был взят в блокаду и продержан в голоде ровно девять месяцев — как будто готовили новое рождение через смерть. Девять месяцев — срок созревания ребёнка, но эти девять месяцев стали уроком выживания, взаимовыручки и поддержки.

Эта история открыла и множество предателей. Мне страшно вспоминать, что, приезжая в Нагорный Карабах и останавливаясь в Шуши, я жила в гостинице у человека, который работал на азербайджанцев. Он был необычайно радушен и щедр ко мне и моим гостям — домашняя водка лилась рекой. Мои гости — не обычные туристы, и в таких условиях могли легко стать хорошими информаторами, если, например, их напоить.

И вот — 2025 год.

Мир снова меняется.

Снова заговорили о железной дороге. Снова всплывает Мегри — теперь уже как ключевая точка в масштабном проекте «Серединного коридора». Геополитика, логистика, потоки грузов, стратегические маршруты — все снова сходятся здесь, на границе трёх стран.

И даже появляется загадочное название — «маршрут Трампа», связанное с дипломатическими планами и новыми возможностями, но для многих армян оно звучит тревожно. Ведь Мегри — это не просто станция или транспортный узел, а многовековая история, граница между прошлым и будущим, которое пока остаётся неизвестным.

Эти бульдозеры, вгрызающиеся в каменную плоть, скрипят и словно терзают живые нервы самой земли. Здесь, на краю карты, переплетаются надежды и страхи, живая история и фантомная боль утрат — напоминание о том, что даже самые сладкие слова, как «мёд», могут иметь горькое послевкусие.

Елена Шуваева

dialogorg.ru

февраль 2018 / сентябрь 2025